Здравствуйте, Shmj, Вы писали:

S>Дашь человеку рыбу — он один день поест. Научишь человека ловить рыбу — он всю жизнь будет есть.
S>И что вы думаете? Начал дерзать и ловить рыбу? Ну нет, начал бухать и все развалилось. Почему?


Вот реальный пример. Парень из деревни в Тульской области был женат на местной, она ему не давала, в т.ч. потому что он был абсолютно нищим. Приехал покорять столицу. Парню 27.
Где то между деревней и столицей он испытал перерождение, понял что говорит на древнем языке (который никто не знает), видит духов, инопланетян. Короче маг экстрасенс.
В Москве он первым делом направился в духовные тусовки, Духовная мастерская, комьюнити Burning Man (где я с ним и познакомился). Там в обдолбанских тусовочках находил "тепленьких" девушек, посаживался им на уши, типа видит на них энерго-паразитов и т.п. Предлагал бесплатно подлечить. Так переехал к одной знакомой модели, ну и окучивал ее подружек моделей, а они практически все по уровню развития застряли на подростковом уровне, в общем — внушаемы и податливы. Но бабок у них нет, тем не менее по женскому нетворкингу пошла молва о "молодом красивом шамане" который успешно "восполняет женскую энергетику".

К этот момент я с ним потерял контакт. Хотя было пару интересных бесед с ним, как он рассказывал о видах инопланетян, которые среди нас живут. В т.ч. что все мировые политики их роботы, безэмоциональные копии ранее существовавших людей, только из пластика. Много всякой дичи я услышал, было интересно верит ли он сам в это все. Говорил так, как будто верил.
И еще он интересно бубнил что-то непонятное, типа на том древнем языке, который понимает большая часть духов... Реально звучит как какой-то иностранный язык. Он как минимум нормально практиковался в этом языке, чтобы убедительно звучало.


Короче прошло пару лет. И теперь я узнаю, что этот парень живет в Дубае, его содержат несколько богатых женщин, он продает какие-то амулеты и браслеты с магическими свойствами (либо защита, либо источник энергии) за 3000-5000$ и кто-то у него их даже покупает.
Короче на сегодня он востребованный шаман.

Такая вот история.

Здравствуйте, sharpcoder, Вы писали:

S>Короче прошло пару лет. И теперь я узнаю, что этот парень живет в Дубае, его содержат несколько богатых женщин, он продает какие-то амулеты и браслеты с магическими свойствами (либо защита, либо источник энергии) за 3000-5000$ и кто-то у него их даже покупает.
S>Короче на сегодня он востребованный шаман.

S>Такая вот история.

Но он, можно сказать, сам добился (с)

Здравствуйте, L_G, Вы писали:

L_G>Может, потому, что он уже был бухариком?
L_G>Дай бухарику на водку — и он тупо напьётся.

До этого несколько лет в запои не уходил, хотя просто немного выпить мог.

S>До этого несколько лет в запои не уходил, хотя просто немного выпить мог.

Тогда, возможно, так у него проявился кризис среднего возраста — тотальное крушение всех юношеских мечт и разрушение надежд на что-то недостижимо высокое и светлое.

Здравствуйте, Shmj, Вы писали:

S>А может быть он мечтал о другом — хотел же быть великим спортсменом, миллионы долларов как семечки щелкать. А дали просто бытовую жизнь, которая ему не всралась. Как бы зафиксировал что смог достичь максимум при имеющихся условиях а потом как бы понял что это ему нафиг не нужно.

Мечтал — это хорошо, конечно. Только недостаточно. А человек, который не научился искать причину своих бед в самом себе ни чем хорошим не заканчивает обычно. У таких весь мир виноват в несбыче их мечт и в том, что они спились и сторчались.

Здравствуйте, Shmj, Вы писали:

S>И что вы думаете? Начал дерзать и ловить рыбу? Ну нет, начал бухать и все развалилось. Почему?

А что тут думать, сейчас такое время, что в любой непонятной ситуации — пиши роман.

	Глава 1
	Глава I. Человек, который плохо видел мир Город встретил его не шумом — шум был бы честнее, — а равнодушием. Равнодушие у больших городов особого рода: не злое и не доброе, а текучее, как вода в трубах, где никто не интересуется, кто именно сегодня там растворится — сахар или яд. Он вышел с вокзала и несколько секунд стоял неподвижно, словно ожидал, что кто-то подскажет, куда поставить следующую ногу. Но никто не подсказал. Люди вокруг двигались так уверенно, будто им заранее выдали карту их собственной судьбы и отметили на ней все повороты, включая неудачные. У него карты не было. Был только чемодан — лёгкий, почти символический — и ощущение, что мир стал чуть менее резким, чем должен быть. После травмы зрение не вернулось полностью: не слепота, нет, а хуже — постоянная неточность. Лица расплывались, вывески дрожали, расстояния обманывали. Он жил так, будто всё время смотрит через плохо протёртое стекло. Иногда ему казалось, что это даже честнее, чем ясность. Он шёл по городу, стараясь не выглядеть человеком, который впервые здесь. Хотя именно так он и выглядел. Первую ночь он провёл в комнате, которую ему сдали почти без вопросов — в таких местах вопросы задают только тем, у кого есть шанс на неприятности. У него такого шанса, видимо, не предполагалось. Комната была узкая, с запахом старого дерева и чужой усталости. В окне дрожал фонарь, и свет его был похож на нервный тик. Он долго лежал, не раздеваясь, и слушал город. Город не спал. Он просто менял виды бессонницы: где-то ругались, где-то смеялись, где-то кто-то медленно уничтожал свою жизнь под тихий звук телевизора. Всё это складывалось в странную симфонию, в которой не было ни начала, ни конца, только повторение. Он думал, что, возможно, здесь и начинается настоящая жизнь — там, где никто никого не знает. Утром он вышел снова. Свет оказался слишком резким. Он прищурился, и мир сразу стал безопаснее — размытым, как ему привычно. Он шёл без цели, пока не оказался у небольшого кафе. Через стекло было видно людей внутри: чашки, ложки, быстрые движения рук, чужая уверенность в том, что утро — это что-то, что можно организовать. Он остановился. И в этот момент впервые за долгое время почувствовал не усталость, а пустоту. Не ту, что после работы или дороги, а более глубокую — как будто внутри него не просто не было ответа, но и вопроса тоже не было. — Вам помочь? — спросили сзади. Он не сразу понял, что обращаются к нему. Голос был женский, ровный, без любопытства, как у людей, которые уже видели достаточно странных утр. Он обернулся. И, как это иногда бывает, мир на секунду перестал быть размытым. Она стояла чуть в стороне от двери кафе, в рабочей куртке, с таким выражением лица, будто жизнь для неё — не загадка и не трагедия, а просто длинная смена, которую надо отработать. Он хотел ответить что-то простое. Например: «нет». Или: «не знаю». Или честное: «я не уверен, что вообще сюда пришёл». Но сказал другое: — Я ищу работу. И сам удивился, как легко это прозвучало. Она посмотрела на него не сверху вниз и не снизу вверх — а так, как смотрят на предмет, который ещё не решил, станет он полезным или нет. — Какую? — спросила она. Он замолчал. И впервые понял, что этот вопрос — опаснее всех остальных, которые ему задавали в жизни. Потому что на него у него не было ни травмы, ни оправдания, ни прошлого. Только туман. Он чуть прищурился, пытаясь разглядеть её лицо яснее, но мир снова отказался становиться резким. — Любую, — сказал он наконец. И в этом слове было больше правды, чем ему самому хотелось бы.

	Глава 2
	Глава II. Удочка Работа иногда начинается не с договора и не с собеседования, а с того, что человек просто оказывается в нужной точке пространства, где у других нет времени его прогнать. Его не прогнали. Ему дали мыть полы. Это была не работа — это была форма терпимости, замаскированная под экономику. Кафе, где он оказался, жило по утрам как организм, у которого одновременно похмелье и амбиции. Здесь всё происходило быстро: кофе наливали так, будто спасали чью-то жизнь, а деньги брали так, будто извинялись. Он начал с ведра. Вода была холодная, и в этом была честность, которой ему давно не хватало. Полы он мыл тщательно — не из старательности даже, а из той внутренней инерции, которую когда-то называли спортивной дисциплиной. Только теперь дисциплина не вела к медалям, а к чистым углам. Иногда он ловил себя на странной мысли: если долго смотреть на грязь и убирать её, можно забыть, зачем вообще пришёл. Она иногда проходила мимо. Не часто. Не так, как проходят герои чужих историй. А буднично — с подносом, с короткими фразами, с усталостью, которая не просит сочувствия. Он узнал, что её зовут Лера. Имя оказалось слишком мягким для её манеры двигаться — в ней было больше прямоты, чем в этом имени. Она не спрашивала лишнего. И это было хуже всего — потому что в её молчании не было ни интереса, ни осуждения. Только факт его существования, принятый к сведению. Однажды он уронил ведро. Не драматично, не с эффектом — просто не удержал. Вода разлилась по полу, и на секунду ему показалось, что это не случайность, а некий окончательный жест: всё, что он делает, возвращается в исходное состояние. Он стоял, глядя на лужу. — Бывает, — сказала Лера. И присела рядом, не торопясь, как будто у неё на всё это была отдельная квота времени. Они вытерли пол вместе. Молчание между ними было плотным, но не враждебным. Скорее — как воздух перед грозой, которая может и не случиться. — Ты откуда вообще? — спросила она наконец. Он ответил не сразу. Эти простые вопросы всегда приходили к нему слишком поздно, когда уже не было удобной версии. — Издалека, — сказал он. Лера усмехнулась, но без насмешки. — Все издалека. Он кивнул. И в этом кивке было больше согласия с жизнью, чем он обычно позволял себе. После смены он остался. Не потому что попросили. И не потому что было нужно. А потому что идти было некуда с той скоростью, с которой он жил внутри себя. Он сидел у стены за зданием, где пахло мокрым асфальтом и старым жиром из вентиляции. Город уже сменил тон — утро закончилось, началась дневная суета, в которой люди делали вид, что всё под контролем. Лера вышла позже. Она заметила его не сразу. — Ты что здесь делаешь? — спросила она. Он пожал плечами. И это движение оказалось честнее всех его слов за последние дни. — Живу, — сказал он. Она посмотрела на него внимательно. Долго. Так, как смотрят не на человека, а на возможность ошибки. — Понятно, — сказала она наконец. И помолчала. Потом добавила: — У меня муж был программист. Он не понял, зачем она это сказала именно сейчас. Но в её голосе не было ни ностальгии, ни жалобы. Скорее — сухая констатация, как будто она сообщала погодные условия. — И что? — спросил он. Лера чуть наклонила голову. — Ничего. Просто был. Пауза между словами стала длиннее, чем сами слова. И он вдруг ясно почувствовал: в этой фразе «просто был» содержится гораздо больше жизни, чем во всех его попытках начать заново. Она поднялась. — Завтра приходи вовремя. И ушла. Он остался сидеть. Город вокруг продолжал своё движение, как будто ничего не произошло. Но ему показалось, что где-то внутри него дали в руки предмет — пока ещё непонятный, без названия, без инструкции. Похожий на удочку. Только он ещё не знал, что с ним делать.

	Глава 3
	Глава III. Человек, который начал исчезать Город умеет принимать человека почти ласково — и так же незаметно стирать его, если тот не настаивает на собственном существовании. Он стал приходить вовремя. Это оказалось проще, чем ожидание чего-то другого. Время в кафе было не философией, а расписанием: включить свет, открыть дверь, протереть столы, выжить утро, пережить обед, дожить до вечера. Иногда он думал, что жизнь вообще состоит из действий, которые не требуют объяснений. Лера почти не разговаривала с ним. И в этом было что-то странно уважительное — как будто она не хотела вмешиваться в процесс, который ещё не решил, что он собой представляет. Он научился двигаться быстрее. Не потому что стал увереннее — а потому что медлительность здесь была видом признания в слабости. Зрение его по-прежнему подводило. Иногда лица клиентов расплывались, как будто они сами не хотели быть узнанными. Иногда он ловил себя на том, что смотрит не на людей, а сквозь них — туда, где у каждого должна быть причина жить. Причин он там не находил. Однажды вечером, когда кафе уже закрывалось, он остался один в зале. Свет был приглушён, столы стояли ровно, как выстроенные солдаты после бессмысленного парада. Он протирал стойку, когда услышал голос Леры: — Ты всегда такой тихий? Он не обернулся сразу. — Я не знаю, — сказал он честно. — Я не пробовал быть другим. Она стояла у входа, уже без куртки, с ключами в руке. В этот момент она выглядела не уставшей и не сильной — а просто взрослой. Это было, пожалуй, самое опасное состояние человека. — Люди обычно пробуют, — сказала она. Он пожал плечами. — У меня не получилось раньше. Лера кивнула, будто это был не ответ, а информация для архива. Потом она прошла внутрь и села за один из столов. — Ты понимаешь, что ты здесь временно? — спросила она спокойно. Вопрос был сказан без жестокости. И именно поэтому он попал точнее, чем любая жестокость. Он остановился. Потом снова начал вытирать стойку, будто этот жест мог удержать его от необходимости отвечать. — Все временно, — сказал он наконец. Лера усмехнулась. — Это ты сейчас философствуешь или уходишь от ответа? Он не ответил. Пауза между ними стала плотной, как влажный воздух после дождя. И вдруг он понял: он действительно здесь временно. Не потому что его выгонят. А потому что он сам ещё не решил, можно ли ему оставаться. На следующий день он пришёл чуть раньше. И заметил женщину у входа, которая ждала его взгляда. Она была не Лера. Она была из той жизни, которая всегда приходит без предупреждения, но с ощущением права. Короткая дорогая куртка, слишком уверенный взгляд, телефон в руке. Она стояла так, как стоят люди, привыкшие, что мир подстраивается под них быстрее, чем они успевают захотеть. Он узнал её не сразу. Потом — слишком сразу. И мир на секунду стал таким же, как раньше: расплывчатым, неудобным, без воздуха. Она посмотрела на него и улыбнулась. Улыбкой, в которой не было тепла. — Ну здравствуй, — сказала она. И он почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось, не спросив разрешения. Лера вышла из-за стойки и остановилась в дверях кухни. Она ничего не сказала. Но воздух между ними вдруг стал тяжелее. Женщина перевела взгляд на Леру, потом обратно на него. — Интересно устроился, — сказала она тихо. И в этом «интересно» было всё: прошлое, которое не закрыли; выбор, который не был выбором; и жизнь, которая всегда возвращается не для того, чтобы объяснить, а чтобы проверить, остался ли ты прежним. Он стоял между ними. И впервые за долгое время понял, что удочка, о которой все говорят, — это не работа и не шанс. Это момент, в котором тебя спрашивают, кто ты, и уже нельзя ответить «я не знаю».

	Глава 4
	Глава IV. Две женщины и один способ исчезнуть В такие минуты человек обычно надеется на случайность — на телефонный звонок, на пожарную тревогу, на внезапную доброту мира. Но мир, как правило, в такие моменты особенно собран. Женщина стояла у входа, как будто имела право не только на этот воздух, но и на всё, что в нём содержится — включая его прошлое. Он помнил её иначе. Не лучше и не хуже — просто иначе, как помнят фотографию, на которой свет был ещё благосклонен, а лицо не успело стать чужим. — Ты тут работаешь, — сказала она наконец. Это не был вопрос. — Да, — ответил он. И сразу почувствовал, как это слово стало слишком коротким для всей той дистанции, которая между ними выросла. Лера стояла чуть в стороне. Не вмешивалась. Но и не исчезала. Её присутствие было тихим, почти бытовым — как звук холодильника ночью: не важный, но постоянный. Женщина перевела взгляд на неё. Долго. Слишком долго для первого взгляда. — Понятно, — сказала она. И в этом «понятно» было больше оценки, чем интереса. Она прошла внутрь, не спрашивая разрешения, как люди, которые привыкли, что двери — это формальность. Села за стол. Он не сел. Лера тоже не двигалась. Возник странный треугольник, в котором никто не хотел быть вершиной, но каждый уже в ней оказался. — Ты пропал, — сказала женщина. Голос был спокойный. Даже почти деловой. Но под этой ровностью чувствовалась раздражённая память, которая не любит, когда её не используют. Он пожал плечами. — Я не пропадал. — Нет? — она слегка наклонила голову. — А как это называется у тебя? Он задумался. И вдруг понял, что у него нет слова для этого состояния. Он не ушёл. Не остался. Не выбрал. Он просто… оказался вне маршрута. — Живу, — сказал он наконец, с той же неуверенной простотой, с которой когда-то впервые произнёс это слово. Женщина тихо усмехнулась. — Ты всегда так говоришь, когда тебе нечего сказать. Лера сделала шаг вперёд. — Вы кто ему? — спросила она. Это было сказано без агрессии. Почти вежливо. Но вежливость иногда режет точнее грубости. Женщина посмотрела на неё так, как смотрят на временные явления — вроде дождя или плохого освещения. — Была, — сказала она. И этого было достаточно, чтобы слово стало тяжелее, чем всё остальное помещение. Он почувствовал, как внутри него что-то неприятно сжалось — не боль, а узнавание: это уже происходило. Только раньше он не видел всех участников. — Я пришла поговорить, — сказала женщина ему. — Не устраивать спектакль. Лера усмехнулась почти незаметно. — Тогда говорите. Женщина перевела взгляд обратно на него. — Ты можешь вернуться. Он молчал. Это молчание было не сопротивлением. Скорее — попыткой понять, существует ли вообще направление, в которое можно вернуться, если ты уже перестал быть тем, кто уходил. — У меня работа, — сказал он наконец. Женщина кивнула, будто это была мелкая, легко устранимая деталь. — Это не работа, — сказала она. — Это временная пауза. Лера тихо добавила: — У всех всё временное. И в этот момент он впервые заметил, что они обе говорят о нём так, будто он предмет с разными режимами использования. Он посмотрел на них по очереди. Две жизни, стоящие рядом, но не пересекающиеся напрямую. Одна — из прошлого, где всё уже объяснено заранее. Другая — из настоящего, где объяснений пока нет, но есть тишина, которая их заменяет. И он оказался между ними не как человек. А как выбор, который ещё не придумал, кем быть. Женщина встала. — Я не буду ждать вечно, — сказала она. И в этой фразе не было угрозы. Только привычка к тому, что время всегда принадлежит ей. Она пошла к выходу. Перед дверью остановилась. Не оборачиваясь, добавила: — Ты всегда был… удобным. Пока не перестал. И ушла. Тишина после неё не исчезла сразу — она ещё некоторое время держалась, как запах духов, который не хочет признать, что его уже нет. Лера подошла ближе. Он не смотрел на неё. — Это она? — спросила Лера. Он кивнул. Пауза. — И что теперь? — сказала она. Он наконец поднял взгляд. И понял, что впервые за долгое время у него действительно нет готового ответа, который можно спрятать за словами. Только ощущение, что удочка, которую ему «дали», всё это время лежала не в руках. А между людьми, которые решают, можно ли ему вообще её коснуться.

Здравствуйте, Shmj, Вы писали:

R>>Знакомый интересуется?

S>Не знакомый а я интересуюсь. Но не про себя а про знакомого.

Эх, всё-то ты, болезный, о ближних своих печёшься, о себе, поди, и подумать некогда.

Здравствуйте, L_G, Вы писали:

S>>И что вы думаете? Начал дерзать и ловить рыбу? Ну нет, начал бухать и все развалилось. Почему?

L_G>Может, потому, что он уже был бухариком?
L_G>Дай бухарику на водку — и он тупо напьётся.
L_G>Устрой бухарика на работу — он будет напиваться на свои заработанные деньги, а не попрошайничать. Плохо разве?
L_G>Если "развалилось" — это в том числе лишился работы — ну так это уже близко к терминальной стадия, когда поможет разве что насильственное лишение свободы (в спецлечебнице) да и то вряд ли надолго.
L_G>Ты же не утверждаешь, что в таких случаях лучше рыбу (деньги на водку) давать?

Неверно ты, товарищ, к проблеме подходишь. Однобоко. А надо подходить диалектически. В чем проблема с алкашней? В пьяном виде, натурально оскорбляющем общественную нравственность(тм)? Нет, проблема в том, то они другим жить мешают, ресурсы, на благие цели годные, на себя оттягивают.
Поэтому — а что бы и не давать деньги на водку? Поставили человеку диагноз "алкоголизм" — на тебе, родной, поллитру на день и ни в чем себе не отказывай. При оптовой цене спирта в 85 руб/л себестоимость поллитровки 40-градусной в 20 рублей выходит, не ахти какая трата.
Что мы имеем — во-первых, отключенного от реальности алкаша, во-вторых, сэкономленные деньги в семье, в-третьих, он же быстрее сдохнет, что тоже хорошо, потому что пользы с того паразита уже никакой нет ни для общества, ни для экономики, ни для семьи, ни для него самого.
Что алкаш имеет — ежедневную поллитру в тетрапаке или в полиэтиленовой упаковке (не в бутылках же травмоопасных выдавать!), точно не паленую и без хлопот, хорошее настроение, мир и спокойствие душевное.
Всем хорошо. Может, он в просветленном состоянии даже еще что-нибудь хорошее сделает. Был у меня такой знакомый — пока 50 г спирта не примет, неработоспособен вообще. А примет — мастер-умелец, 5 разряд. Сейчас уже помер, конечно.

Здравствуйте, Shmj, Вы писали:

S>Так и что? Удочку же дали — ....

Нет в этой выдуманной истории никакой удочки.

Исходное "дать рыбу vs дать удочку" — это про "жить на подачки vs зарабатывать на жизнь".

Твой персонаж продолжил жить на подачки (чужая баба с чужой квартирой, чужая работа по знакомству, и т.п.) и сбухался.


Хочешь про удочки? На тебе:

В конце 90х — начале 2000х я работал в учебном центре.

Через нас прошло много людей, начинавших с курса "windows для чайников," а уходивших сертифицированными разработчиками, админами или дата базниками; и уезжаюшими в ближнее (РФ, Казахстан, и т.п.) или дальнее (США, Европа) зарубежье на пмж или на зароботки с новой специальностью.

Один из студентов сейчас CIO в крупной европейской корпорации.

Правда были и такие, кто так и не захотел использовать удочку — в основном малолетние балбесы, "насильно" засунутые на курсы родителями, или бездельники-распиздяя из "гос" контор, просиживающие время на бюджетные деньги.

Здравствуйте, L.Long, Вы писали:

LL>Поэтому — а что бы и не давать деньги на водку? Поставили человеку диагноз "алкоголизм" — на тебе, родной, поллитру на день и ни в чем себе не отказывай. При оптовой цене спирта в 85 руб/л себестоимость поллитровки 40-градусной в 20 рублей выходит, не ахти какая трата.

Их бы ещё и держать в изолированном лепрозории каком, чтобы нормальным людям жизнь не отравляли...

Здравствуйте, Shmj, Вы писали:

S>Здравствуйте, sharpcoder, Вы писали:

S>>Короче прошло пару лет. И теперь я узнаю, что этот парень живет в Дубае, его содержат несколько богатых женщин, он продает какие-то амулеты и браслеты с магическими свойствами (либо защита, либо источник энергии) за 3000-5000$ и кто-то у него их даже покупает.
S>>Короче на сегодня он востребованный шаман.

S>>Такая вот история.

S>Но он, можно сказать, сам добился (с)

Конечно сам, как и все остальные. Продукты своего времени.

Здравствуйте, sharpcoder, Вы писали:

S>живет в Дубае, его содержат несколько богатых женщин, он продает какие-то амулеты и браслеты с магическими свойствами (либо защита, либо источник энергии) за 3000-5000$

Пусть предложит правительству для защиты от ракет — они больше дадут. Правда, потом придется быстро сваливать.

S>Это, кстати, не быстро все было — заняло несколько лет, года 3.5 емнип. И как бы вроде достиг.

Нефиг был в Болгарию переезжать, глядишь — и жена б не ушла.

Здравствуйте, paucity, Вы писали:

P>Хочешь про удочки? На тебе:

P>В конце 90х — начале 2000х я работал в учебном центре.

P>Через нас прошло много людей, начинавших с курса "windows для чайников," а уходивших сертифицированными разработчиками, админами или дата базниками; и уезжаюшими в ближнее (РФ, Казахстан, и т.п.) или дальнее (США, Европа) зарубежье на пмж или на зароботки с новой специальностью.

Ну, наверное, в этом и секрет. Нужно чтобы человек как бы сам добывал эту удочку, а не ему с небес с барского плеча дали.

Если дали — то это как бы удар по самолюбию. Вот ты дурак, сам удочки не имеешь и не смог обрести — а более умные люди, тебе, жалкому ничтожеству — согласились помочь. И ты тут все просрал.

Здравствуйте, gyraboo, Вы писали:

G>А что тут думать, сейчас такое время, что в любой непонятной ситуации — пиши роман.

Это ИИ?

Здравствуйте, Shmj, Вы писали:

G>>А что тут думать, сейчас такое время, что в любой непонятной ситуации — пиши роман.
S>Это ИИ?

Да, он самый.

	Глава 5
	Глава V. Поломка удочки Город иногда устраивает человеку экзамен не на знание, а на выносливость к собственной жизни. После её ухода ничего внешне не изменилось. Кафе всё так же открывалось утром, закрывалось вечером, кофе всё так же пах обжаренной горечью и чужими надеждами. Люди всё так же входили и выходили, не оставляя следов — только небольшие финансовые подтверждения своего присутствия. Но внутри него что-то стало вести себя иначе. Сначала это было почти незаметно: он стал чаще ронять предметы. Потом — задерживать взгляд дольше, чем нужно. Потом — стоять на месте в те секунды, когда движение уже требовалось, но ещё не успевало стать обязательным. Лера это видела. Она не говорила об этом сразу. В её молчании появилось новое качество — не спокойствие, а настороженная экономия. Как у человека, который начинает считать ресурсы, не потому что беден, а потому что понимает: расход уже не совпадает с поступлением. Однажды вечером он не пришёл на закрытие. Это было впервые. Лера сама закрывала зал. Без раздражения, но с той сухой внимательностью, с которой закрывают дверь, если в доме стало неуютно. Он сидел за углом здания. Не пьяный. Пока ещё нет. Просто выключенный. Город вокруг был мокрый, липкий, как будто небо решило ненадолго спуститься и посмотреть, как живут люди без него. — Ты чего тут? — спросила Лера. Он не сразу ответил. Слова приходили к нему теперь медленнее, чем раньше. Как будто язык перестал считать его законным владельцем. — Не знаю, — сказал он наконец. И сам услышал, как это прозвучало хуже, чем «не хочу» или «не могу». Лера села рядом. Не близко. Но и не демонстративно далеко. — У тебя что-то случилось? — спросила она. Он усмехнулся. Коротко. Почти беззвучно. — Случилось? — переспросил он. — Это же не событие. Это… накопление. Она посмотрела на него внимательно. — Ты пьёшь? Он не ответил сразу. И в этой паузе уже был ответ, просто ещё не оформленный в приличную форму. — Иногда, — сказал он наконец. Лера кивнула, будто сверила внутреннюю таблицу. — Понятно. Это слово снова появилось между ними. Как универсальная заглушка, которую ставят туда, где не хотят вскрывать механизм. Он посмотрел на свои руки. Раньше они казались ему инструментом. Теперь — просто частью тела, которая не всегда понимает, зачем её используют. — Мне дали всё, — сказал он вдруг. Лера не перебила. — Квартиру не мою. Работу не мою. Жизнь… — он замолчал, подбирая слово, но не нашёл. — Даже людей не моих. Он тихо выдохнул. — И всё это как будто надо удерживать. А я не знаю как. Лера долго молчала. Потом сказала: — Никто не знает. И в этом не было утешения. Только факт, от которого нельзя уклониться. На следующий день он пришёл на работу с опозданием. Не большим. Но достаточным. В зале уже были люди, и всё шло как обычно — слишком обычно, чтобы кто-то заметил, что внутри одного человека уже начался небольшой распад дисциплины. Он двигался медленнее. И в какой-то момент просто остановился у стойки. Не упал. Не потерял сознание. Просто перестал продолжать. Лера увидела это сразу. — Эй, — сказала она резко. — Ты что делаешь? Он не ответил. И тогда случилось то, что всегда случается не внезапно, а как итог долгой внутренней экономии сил. Он сел на пол. Аккуратно. Почти вежливо. Как человек, который больше не считает нужным притворяться вертикальным. В этот момент вошёл посетитель. Пожилой мужчина, обычный, с пакетом, с лицом человека, который давно принял идею мира как неудобного, но обязательного места. Он посмотрел на происходящее и остановился. Пауза. И сказал то, что всегда звучит страшнее крика: — Плохо у вас тут. Лера резко повернулась к нему. — У нас закрыто. Но мужчина уже смотрел не на неё. А на него. И в этом взгляде было то самое холодное городское любопытство, которое не помогает, но фиксирует. — Бывает, — сказал мужчина. — Люди ломаются. И ушёл. Как будто поставил диагноз и не счёл нужным оставаться при лечении. Тишина после него стала тяжелее. Лера присела рядом с ним. Он сидел на полу, глядя в одну точку, где, возможно, раньше находилось что-то вроде смысла. — Вставай, — сказала она тихо. Он не пошевелился. — Вставай, — повторила она уже жёстче. Пауза. И вдруг — не рывок, не воля, а просто остаток привычки — он попытался подняться. Но не смог. И в этот момент стало ясно, что «удочка», о которой все говорили, никогда не была предметом. Она была ожиданием, что он сам не разобьётся, если ему дать хоть что-то держать. Лера смотрела на него долго. И впервые в её лице появилась не уверенность и не раздражение, а что-то почти человеческое — не сострадание, нет, это слово слишком мягкое, — а признание, что система дала сбой, и теперь никто не знает, кто чинит. — Ты не обязан… — начала она. И не закончила. Потому что поняла, что в этой фразе нет правды. Он был обязан. Как и все. Просто никто не объяснил, чем именно.

	Глава 6 (эпилог)
	Глава VI. Неправильная ясность Есть состояния, в которых человек перестаёт падать — не потому что удержался, а потому что падать дальше уже некуда. Он не исчез — но стал менее определённым. В те дни он продолжал приходить в кафе, хотя это уже не было ни работой, ни обязанностью. Скорее — инерцией тела, которое ещё не получило официального уведомления о своём освобождении. Лера больше не делала вид, что всё нормально. И это было хуже всего: когда с человека снимают утешительную ложь, он остаётся наедине не с правдой, а с отсутствием формы, в которую эту правду можно положить. Он стал молчать почти постоянно. Не как раньше — из осторожности или неуверенности. А как будто речь перестала быть способом что-либо менять. Иногда он ловил себя на том, что стоит и смотрит на людей слишком долго. Не с интересом. С отсутствием различия. Лица клиентов, их голоса, их быстрые жесты — всё это стало одинаково плоским, как плохо напечатанная газета, где заголовки ещё кричат, но смысл уже вымыт. Лера однажды поймала его взгляд. — Хватит, — сказала она. Он не понял сразу. — Чего? Она молчала секунду дольше, чем обычно. — Так смотреть. Он слегка наклонил голову. — Как? И тут случилось маленькое, почти незаметное смещение. Лера впервые не нашла ответа сразу. Потому что поняла: он действительно не делает ничего намеренно. Он просто больше не различает границы между «смотрю» и «исчезаю». В тот вечер она задержалась после закрытия. Свет был выключен, только аварийная лампа давала тусклый, зеленоватый оттенок, в котором всё выглядело как будто уже произошло, но ещё не оформилось в последствия. — У тебя был кто-то ещё? — спросил он вдруг. Лера не сразу поняла вопрос. — В каком смысле? Он пожал плечами. — До меня. Она усмехнулась коротко. — Был. Пауза. — И что? — спросил он. Лера посмотрела на него долго. Слишком долго для бытового ответа. — Ничего, — сказала она наконец. — Он живёт дальше. И в этом было не злорадство, а сухая констатация биологического преимущества некоторых людей: они не задерживаются там, где их не удерживают. Он кивнул. И вдруг сказал: — Ко мне приходила жена. Лера не удивилась. Уже не удивлялась ничему. — Я знаю. Он поднял взгляд. — Откуда? Лера пожала плечами. — Она приходила сюда ещё до тебя. Спрашивала. Тишина стала плотной. Не драматичной — хуже: документальной. Он медленно сел. Хотя уже сидел. И понял, что не помнит, когда именно перестал быть человеком с собственной траекторией и стал местом, где пересекаются чужие решения. — Она сказала, что ты… — Лера замолчала. Он посмотрел на неё. — Что? Лера выдержала паузу. И сказала: — Что ты не справляешься. Это слово повисло в воздухе так, как будто оно не описывает состояние, а назначает приговор. Он кивнул. Слишком спокойно. И именно это спокойствие напугало Леру впервые. Потому что в нём не было сопротивления. Не было даже обиды. Только согласие с чужой формулировкой. — Понятно, — сказал он. И снова это слово. Но теперь оно звучало иначе. Не как заглушка. А как финальная подпись под документом, который он давно перестал читать. На следующий день он не пришёл. Сначала Лера не придала этому значения. Люди пропадают из графиков, возвращаются, ломаются, опаздывают — город полон таких исчезновений, которые считаются временными. Но он не вернулся ни на следующий день, ни через день. И тогда она пошла к нему сама. Комната, где он жил, была такой же, как у всех, кто не задерживается в жизни дольше, чем требуется для аренды: узкая, с дешёвой дверью и запахом отсутствия привычек. Дверь была не заперта. Внутри было тихо. Слишком тихо. Он сидел на кровати, одетый, неподвижный, как человек, который уже однажды решил не продолжать движение, но ещё не оформил это решение в понятную форму для окружающих. На столе лежала бутылка. Почти пустая. И рядом — аккуратно сложенная бумага. Лера не сразу подошла. Он не повернулся. — Ты чего? — спросила она тихо. Он не ответил. Только спустя несколько секунд сказал: — Я всё испортил? И в этом вопросе не было надежды на отрицание. Лера посмотрела на него. Долго. И впервые за всё время не смогла выбрать между правдой и тем, что обычно говорят людям, чтобы они не исчезали слишком быстро. Она взяла бумагу со стола. Не сразу прочитала. Сначала просто держала. Потом медленно развернула. И тогда стало ясно, что «удочка», о которой все говорили, действительно была. Только он никогда не держал её в руках. Потому что всё это время она была не предметом. А обязанностью жить так, как будто тебе уже объяснили, как это делается. И он, по какой-то тихой, непростительной причине, оказался единственным, кому никто этого не объяснил.

Здравствуйте, Shmj, Вы писали:

S>... — согласились помочь. И ты тут все просрал.

Ты так и не понял, про что "удочка" в этой поговорке

S>Дашь человеку рыбу — он один день поест. Научишь человека ловить рыбу — он всю жизнь будет есть.

Всю жизнь? Или пока рыбнадзор не поймает?

S>А может быть он мечтал о другом — хотел же быть великим спортсменом, миллионы долларов как семечки щелкать.

Спортсмены — это про спорт, а не при "миллионы долларов". Не путай.

Миллионы долларов — это шоумены, бизнесмены и т.п., у спортсменов единицы другие — секунды, метры, баллы, граммы.

Здравствуйте, SkyDance, Вы писали:

SD>Спортсмены — это про спорт, а не при "миллионы долларов". Не путай.
SD>Миллионы долларов — это шоумены, бизнесмены и т.п., у спортсменов единицы другие — секунды, метры, баллы, граммы.

Ну есть же виды спорта весьма денежные.