Накину-ка я декаданса чуть-чуть в ваши стройные мысли
Все собрались, стояла кладбинщенская тишина, — в прямом смысле этого слова, лишь изредка слышался едва уловимый шепот. Напряжение чувствовалось невыносимое, воздух накалился неведомой тяжестью, все ощущали скорбь, несмотря на то, что и не знали Катину маму лично, да и почти никто никогда не видел ее. И лишь теперь, в обшитом красным ситцем гробе, зловещим образом просматривался смертный лик умершей. Пронзительно бледное, бесконечно безучастное и безжизненно грубое лицо покойника заставляло затаить на миг дыхание, чтобы таким своеобразным образом посочувствовать и ... поучаствовать в ее смерти. Как бы ни зловеще это звучало, но было все именно так. Соучастие в смерти, — все потом подтвердили, что именно это они ощущали, конкретно эти слова в точности передавали их тогдашнее состояние. А жаль.
Был плач, а точнее — душераздирающий крик скорбящих и любящих детей и родственников, были молитвы, было прощание. Присутствующие, будто мифические стражники, словно поводыри в царство мертвых, стояли зачарованно и неподвижно, как в дурмане. Неистово выл ветер, моросил дождь, было зябко.
Если осмотреться вокруг, можно видеть лица. Их несметное количество, все они – неясно было до конца – то ли живые, то ли давно умершие, потому как у многих в глазах – лишь пустота, невесомость. Казалось, если отвлеченно долго созерцать эти темные фигуры на фоне могил и крестов, можно тайно, незаметно, на пару мгновений, проникнуть в их души, заглянуть за внешнюю защитную оболочку тела и попытаться понять что они испытывают, стоя здесь. О чем истинно скорбят.
В центре всей этой обезличенной громады стоял гроб. Он был воздвигнут на трех табуретах, а крышка лежала чуть поодаль, немного прикрывая своей площадью огромные букеты цветов и ритуальных венков. Покойник лежал в гробу, вокруг царило мертвое молчание. Лишь только непослушный ветер чудовищными порывами вскидывал темные, чуть поседевшие волосы покойницы то в одну, то в другую сторону, растрепывая в воздухе. У многих создалось впечатление, будто человек, лежавший в гробу на самом деле просто притворяется в своей смерти: он жив и просто спит, наверное. Казалось, в лицах присутствующих на процессии, отражалось некое сомнение в реальности происходящего; одолевали посторонние нехорошие мысли, которые они, хотелось надеяться, всеми силами пытались отгонять.
И тут подходит к гробу женщина. До самых ушей окутанная в старомодный черный плащ, с черным, туго завязанным платком на голове, эта фигура походила скорее на призрака средневекового замка, чем на оплакивающую родственницу покойницы. Она плакала, временами утирая слёзы. Уже на расстоянии полуметра от гроба, бедняга упала навзничь и зарыдала столь горькими слезами, что громкие всхлипывания разносились вокруг как раскаты грома. Ей-богу, не хватало лишь молнии, чтобы довершить убедительность ее горечи.
Она кричала, словно помешанная. Все с жалостью смотрели на убитую горем, подозревая в ней мать умершей.
И вдруг резким порывом ветра вздуло так, что крышка гроба, лежащая неподалеку, перевернулась, оставив букеты цветов мокнуть под дождем. Вслед за этим, начали сдуваться и цветы с венками, уносясь вместе с ветром прочь. Неожиданно, один или два венка из кучи, что лежала под крышкой, стремительно взмыли в воздух, а желтые лепестки, слетая с цветов, аккуратно положенных туда же, закружились в причудливом танце, словно маленький смерч. Ветер выл все жалобнее, порыв усиливался, мелкие капли дождя уже не так донимали своей занудностью, а желтый танец лепестков, что взлетали и взлетали, отрываясь от цветов, стал столь невероятно сюрреалистичен и быстр, столь невероятен и удивителен, что за этим причудливым столбом уже ничего нельзя было разглядеть. Эта замысловатая воронка издалека напомнила торнадо, которые многие видели по телевизору. Народ, скорее в изумлении, чем в страхе, начал оступаться назад. Если б в метрах двадцати от вырытой могилы, стоял фотограф и снимал бы все происходившее на пленку, то по фотографиям можно было увидеть, что есть некая связь между умершей и небом; именно небом, ибо казалось, что эта бледная турбулентная колонна, невероятным образом восходила к небесам. Увы, фотографа там не было, камеры тоже. Все свидетели этого чуда природы, никогда доселе не видавшие таких явлений, замерли и застыли то ли от страха, то ли от холода, то ли от удивления.
Очередной порыв ветра, еще сильнее и усерднее дунувший, буквально разнес в пух и прах весь этот цирк, этот желтый цветочный фарс. Все рассеялось, все начали приходить в себя, как вдруг ... ледяной ужас пробежал по коже наблюдавших, покрывая холодным потом опостылевшие спины, в глазах промелькнули черно-белые образы, размытые выпущенными от страха каплями слез и превратившиеся в акварельный пейзаж начинающего художника. Отчаянные женские крики и полуобморочные визги усугубили реальность происходящего, и ... люди падали... Их колени не выдерживали всей нагрузки тела, они подкашивались, разрешая телу всей массой упасть на землю. Одни падали навзничь, и, словно в предсмертной агонии, вздрагивали, выкатывая глазные яблоки и выпуская изо рта смесь слюны и крови..., другие же падали ничком, разбивая лица до крови. Были слышны лишь звуки падающих тел, и невероятной амплитуды агонизирующие вопли, разносившиеся теперь по всей территории кладбища, отражаясь от надгробных камней и раздававшихся в ушах немногих устоявших на ногах, глухим звоном.
Многие не поняли, что произошло. Ясно стало одно: гроб исчез, ветер утих, дождь прошел. И что теперь светит солнце.
